Гурченко никогда не считала себя красивой и потому постоянно себя изучала, подчеркивала достоинства, маскировала недостатки, делала ставку на индивидуальность, харизму, сияющий взгляд — и талию, конечно. «Досконально себя изучая, выстраивая, с возрастом я стала гораздо интересней и эффектней. Много ездила за границу, наблюдала за лицами, манерами, нарядами. Впитывала и анализировала. И мне так хотелось рассказать об этом нашим «невыездным» женщинам! А еще лучше — показать. Держа в голове один фасон, умудрялась разнообразить свои наряды, включала интуицию — и в результате появлялась на экране в роли даже красавиц. Знаю, что увидев меня, многие женщины вдруг брались за себя. Я вообще считаю: почаще смотреть свои фотографии, заглядывать в зеркало и анализировать, что тебе идет, а что не идет, нужно всем — не только актрисам». Выработав или, если угодно, — найдя собственный стиль, к моде Гурченко относилась уже довольно снисходительно: «Стиль — явление врожденное, исключительно индивидуальное. А мода — вещь преходящая и немного поверхностная: приобрел модную вещь, и ты уже моден. Таким «оригиналом» может стать кто угодно. Сегодня ты моден со своей новой вещицей, а через полгода подоспела новая коллекция, и ты снова ломаешь голову, как бы не отстать от паровоза!»

ВЕЩИ

Ее трепетное отношение к одежде не имело ничего общего с «вещизмом». Наряды были ее друзьями. Или — не были. «Если надела платье и оно легло, я сразу понимаю, какой голос и походка должны быть. А если не чувствуешь образ, нет у тебя внутреннего понимания одежды, тогда тяни на себя все, что хочешь, все равно ничего не поможет. Когда я одеваюсь, я точно знаю, какую роль должна сыграть!»

ДИЗАЙНЕРЫ

Людмила Марковна дружила со многими художниками по костюмам и модельерами, но выделяла Зайцева и больше всех — Юдашкина. «Что из его вещей ни надену — все подходит. Он как будто подглядел мои сны и фантазии. В каждом его костюме ощущаешь себя персонажем!» Гурченко даже участвовала в его показах и признавалась, что, встреть его лет двадцать назад — пошла бы работать манекенщицей: «Да я себя вообще часто чувствую как модель на подиуме!» С удовольствием советская суперзвезда носила и вещи молодых дизайнеров, например, серебристый палантин Ирины Егозаровой или платья Леонида Гуревича, который в 2012 году на Aurora Fashion Week посвятил ей коллекцию Tribute. Питерские модельеры Бунакова и Хохлов еще в 2008 году сделали Гурченко костюм для проекта «Дивы», который потом и подарили вместе с головным убором, украшенным перьями. В этом костюме (укоротив юбку) Гурченко снималась в фильме «Пестрые сумерки». В самом последнем фильме и самом своем — она выступила режиссером, продюсером, автором музыки, художником по костюмам — это не считая главной роли. А головной убор переделала для последнего клипа (на песню Земфиры «Хочешь»). Даже в сделанные специально для нее дизайнерские вещи Гурченко вносила что-то свое. Но на льстивый вопрос: «Почему бы вам не открыть модную линию?» отвечала: «Для этого нужны наглость и авантюризм… Я не рисую, просто я знаю свой стиль, что мне идет. И главное — никогда не теряю реального представления о себе… В нарядах понимаю, но только в отношении себя самой. А в каждом деле человек должен быть уверен на пятьсот процентов, тогда имеет смысл этим заниматься».

ЗАПАХИ

Для героинь Гурченко парфюмы были важны не меньше одежды. «Когда я снималась в «Сибириаде», у моей героини были духи «Красная Москва». И немножко мужского одеколона «Шипр». Так я сразу погружалась в то время!» В фильме «Пять вечеров» Тамара Васильевна душилась «Ландышем» или «Белой черемухой». Миссис Лора Чивли в «Идеальном муже» пахла Madam Rochas. Эти цветочно-альдегидные духи с нотками жимолости Гурченко называла любимыми, однако их сняли с производства, как и еще одни любимые духи актрисы — Clara Centinaro от Gandini Profumi. Куда более надежным фаворитом оказался аромат Chanel № 19. Долгое время она пользовалась и «Марусей» Славы Зайцева — из уважения к модельеру, который ее обожал и называл «королевой в авангарде времени». Ее первым дорогим парфюмом был Ma Griffe от Carven (который обожала первая суперзвезда советского кино — Любовь Орлова). При этом никакой парфюмерной коллекции после себя Гурченко не оставила, так что кажется, что уникальные пуговицы (см. Креатив) «заводили» ее сильнее, чем самые утонченные духи.

 

                                                                                                  

КРЕАТИВ

Можно предположить, что Гурченко была единственной, кто отваживался пришить новые манжеты к жакету Dior и полностью переделать платья Roberto Cavalli и Oscar de la Renta. Так она «обостряла» костюм, приспосабливая к своему темпераменту, выстраивая тот или иной образ. Когда костюм или платье надоедали, она срезала с них пуговицы, а наряды перешивала или отдавала. Пуговицы, хранившиеся в жестяных коробочках из-под леденцов, потом превращались в броши, серьги, добавлялись к поясам и шляпкам, воротникам и обшлагам: «На фоне унылых лиц, серых улиц и костюмов цвета осенней грязи это всегда смотрится выигрышно». Она моделировала наугад, кроила на глаз, шила только вручную, освоила сложнейшую вышивку и работу с кружевом и делала себе не только броши, бутоньерки и воротнички, а даже шляпки. «Именно нехватка туалетов и дает толчок воображению. В свое время она родила во мне такую дикую фантазию!». В начале 60-х Гурченко ездила с Московским мюзик-холлом в Болгарию — и там сшила за одну ночь бархатный костюм с белым жабо. «Я тогда купила материал, и у меня руки тряслись — не было сил дотерпеть до дома. Ночью с иголочкой сделала все на живую нитку. А потом, уже в Москве, потихонечку пришивала намертво. У меня одно было в голове: я должна в этом платье сегодня выйти на сцену!» Когда дефицит закончился — фантазия не утихла. Последний муж актрисы Сергей Сенин признавался: «Для нее я вдел километры ниток в иголки и бисеринки». «Купишь в комиссионном идиотское платье большого размера, — писала актриса в своих мемуарах. — Сидишь, крутишь, вертишь… выходишь — все ахают! Где купила? Да так, случайно досталось, заморское… И все верили. А я потом, через время — хвать от него рукава, а вместо складок — юбку «дудочкой». И идешь как японская гейша, тюк-тюк-тюк каблучками. Фурор!»

Едва ли хоть одна звезда сравнимого масштаба вкладывала столько сил в свой образ. «Хочешь быть красивой, хочешь эффектно выглядеть (тем более в нищенские времена) — умей вертеться. Умей вертеться в двадцать раз быстрее, чем умеешь».

Карнавальная жизнь

Людмилы Гурченко

 

 

СТИЛЬ В КИНО

Во всех ролях Людмилы Гурченко — кинематографических, театральных, эстрадных — стиль стоял наравне с игрой. Она придумывала-продумывала-совершенствовала-обживала-одушевляла костюмы для всех своих героинь. Наивный критик писал: «Конечно, Гурченко не могла вмешиваться в работу художника по костюмам для фильмов и спектаклей…» Могла! И вмешивалась. Многие костюмеры просто обожали актрису — она фонтанировала идеями, давала уйму подсказок, а могла и сама сделать половину работы. Ее огромная фильмография — идеальная иллюстрация крылатой фразы «Артист обязан переодеваться». А еще она умела создавать гармоническую связь между внутренним состоянием своей героини и внешностью, когда одежда становилась «второй кожей» и начинала играть не менее выразительно, чем человеческая мимика. Трикотажная кофта, заправленная за подвернутый пояс слишком большой юбки у любимой женщины механика Гаврилова и ее же платья с греческими драпировками. Идеально сидящая юбка-карандаш и белая блузка официантки Веры в «Вокзале для двоих». Твидовый костюмчик а-ля Шанель с воротником пажа и красным мохеровым беретом — у самой элегантной разлучницы советского кино Раисы Захаровны. Вышивка, рукава-фонарики и «фенечки» у Мамы Козы в фильме «Мама». Нина Николаевна («Двадцать дней без войны») в шубке, подпоясанной таким же ремешком, какой был у матери нашей героини во время Великой Отечественной. Это — и многое другое — придумала Гурченко. А придумав, играла характер, судьбу. Она никогда не боялась «проститься с внешним лоском» ради сильной героини. «Если в роли до мельчайших подробностей разработаны костюм, прическа, если в них точно подано время — то и походка, и рост, и улыбка, и возраст, и строй мыслей — все приходит само, независимо от меня. И тогда мне совершенно не важно, красивая я или некрасивая, молодая или старая, тогда «работает» характер персонажа — человека».

ОБУВЬ

Даже домашние туфли у актрисы были обязательно на каблуках. Кстати, обувь ей, как настоящей примадонне, часто шили на заказ. В театральных мастерских, на Мосфильме… «Всем делали туфли с одним бантиком, а мне нужно было два. И это было красиво!»

 

ТАЛИЯ

Осиная талия Люси Гурченко (ее исторический минимум 43 см) — бессмертный бренд. Начиная с «Карнавальной ночи» — и до конца. Легенда о том, что из 48 сантиметров обхвата Гурченко не выходила до самой смерти, может, и не вполне соответствует истине, но талия примадонны действительно оставалась изумительно тонкой. Когда ее гардероб стал достоянием выставок, выяснилось, что на современных манекенах платья Гурченко не застегиваются. По словам Юдашкина, у нее была «лучшая фигура страны». Что она делала, чтобы эту фигуру сохранить? По словам самой Гурченко — ничего. По версии СМИ и некоторых бывших подруг — все, что могла.

Интернет до сих пор переполнен многочисленными «диетами Гурченко», согласно которым «актриса всегда выбирала только низкокалорийный продукты», что на фоне ее знаменитой любви к булке с маслом выглядит неубедительно. Скорее всего, актриса просто ела мало. Все, что любила, но понемногу. Могла нарушить это правило в грузинском ресторане, например, или в «Боско кафе». Могла дома навернуть «картошечки на ночь». Но изредка. А вот тренера и диетолога у нее точно не было. «Я по природе своей могу есть что хочу и сколько хочу… Почему так? А у меня, как говорится, проходимость не нарушена. Голод, война, сгораемость… Папа такой же был — всю жизнь в одном весе. Тем не менее я никогда не занимаюсь обжорством и другим не советую. Секрет прост: не переедать!» А горделивая осанка… «Мне нужно, чтобы кто-то каждый день мне говорил: «Мы вас любим! Вы нам нужны!» И от этого у меня поднимается подбородок, распрямляются плечи».

УЛЫБКА

В юности Люся Гурченко была вся как улыбка. Она просто не понимала, как можно жить иначе. И всю дальнейшую жизнь повторяла: «У женщины может быть заурядная внешность, но улыбка добрая, и — все! Она уже светится изнутри. Улыбка — это радость лица».

Однако с середины 60-х улыбка в ее фильмах была потерянной, коварной, победительной, застенчивой, озорной, саркастической, интригующей, победной, даже счастливой — но уже никогда такой ликующе-беззаботной, как в «Карнавальной ночи». «Меня запомнили по «Карнавальной ночи» — жизнерадостной, веселой. Я пришла на экран счастливой и оптимистичной! Мне казалось: ничто меня не сможет сломать, я обязательно прорвусь! И депрессия никогда меня не коснется. Но этого человека из моих ранних фильмов больше нет». Память о тех годах, когда ее критиковали «за пустоту и легкомыслие» и не давали ей ролей, в которых она могла бы блистать и улыбаться, жила в Гурченко до последнего. В результате ее улыбка повзрослела. Но всегда оставалась безупречной — фарфоровые коронки актриса поставила незадолго до «Вокзала для двоих» и очень переживала за них во время страстных объятий с Басилашвили. После Каннского фестиваля актриса неожиданно пожаловалась: «Там все улыбаются, как заведенные, а я думаю: ну неужели не скучно? Ведь нельзя же понять, о чем думают, нравится им, не нравится… Все лучезарны!» Потом поняла, что так надо. Научилась улыбаться, когда не хотелось, но при этом — без фальши. Ее улыбка говорила: «Хотели — получите». Это была роль, а в ролях Гурченко никогда не фальшивила. «Мой стиль был — заразительные жизнелюбие и оптимизм. Я несла себя как символ иронии над самой собой!»

Но была и другая улыбка. «Какое счастье, — писал Юрий Беспалов в рецензии на «Песни военных лет», — что есть человек, который появится на экране, улыбнется вам, и вы почувствуете, что душа этого человека вмещает в себя те же горести и радости, которыми болит и которым радуется душа ваша». И это тоже была она.

 

 

 

 

 

 

Материал из статьи Татьяны Якимовой, журнал «Blueprint»